Дело шло к полуночи: воды и берега слились воедино. Стреляющий Глухарей вел за собой караван обласков, будто видел в темноте и урман, и реку. Сын в обласке проснулся от залпа из пяти стволов. По обычаю так извещают домашних, чтобы они приготовились к встрече таежного гостя — охотники возвращаются с удачей. Четыре дня ездили охотники-промысловики в верховье Вонтьёгана. А возвращались на пус¬тых обласках: осень выдалась неплохая, но охота не принесла удачи. Припозднились. В черную осеннюю ночь подъезжали к луканищу* на Большом Урманном яру. Там Стреляющий Глухарей четыре дня назад насторожил самострел на медведя — на случай неудачной охоты. Он знал: там хорошая медвежья тропа, и луканище было удачливым в осеннюю пору. — Лук посмотрим. Думаю, тут нас удача ждет, — предложил Стреляющий Глухарей. Луканище досталось ему от предков и не раз выручало охот¬ников. — Ты в своем ли уме! — воскликнул старейший охотник рода. — А если лук выстрелил?! — Мне это и надо посмотреть, — сказал Стреляющий Глухарей. — А если раненый зверь там притаился?! — предостерег старейший. — Даже ты — в такую-то темень как?! Ладно когда светло… — Если он там, у него шорох-морох есть, — отвечал Стреляющий Глухарей. — Так просто не накинется. — Раненый зверь все может! — Ух, тьма-то — дух захватывает! — признался молодой охотник. — За каждым кустом так и мерещится кто-то, чернющий такой. — Он ведь благородный, — рассуждал Стреляющий Глухарей. — И это… уважение у него к человеку есть. — И-и… не причаливай! — опять предостерег старейший. — Ствола ружейного не видно, в случае чего куда стрелять?! — Он на должников зол бывает, — сказал Стреляющий Глухарей. — А у меня совесть чиста… Тут все охотники заговорили в голос: оставь луканище, завтра проверишь. Между тем подплыли к луканищу, и, не раздумывая, Стреляющий Глухарей пристал к берегу. Сыну, сидевшему в его обласке, сказал: я быстро, только посмотрю; добычу дома ждут. — Ладно сам-то, а сына зачем под звериный коготь подводишь! — крикнул старейший. — Хоть бы о сыне подумал!.. — Пусть привыкает, — ответил Стреляющий Глухарей. — Он в обласке сидит. Сын вцепился правой рукой за кустик, чтобы обласок не отбило течением от берега. Отец, как только ступил на землю, сразу растворился во тьме. Видно, на ощупь пробирался по тропинке на гриву, и шагов не слышно. Даже ружье и топор не взял, подумал сын, а если там и вправду раненый зверь притаился?! Кулаком его не пристукнешь! А стрелы на медведя совсем небольшие: наконечник не длиннее бокового ножа**. Бывает, раненый зверь прячется возле луканища. Поэтому самострелы проверяют только днем, когда хорошо видны кусты и валежины вокруг. Многое зависит от охотника: иной все рассчитает и так насторожит самострел, что зверь сразу падает замертво на тропу. А если зверь там притаился, что отец будет делать? А что дома ждут — так один раз можно и без добычи вернуться, решил сын. Охотники, постукивая веслами, подгребали против течения и тихонько переговаривались: — Все-таки ушел. — Сам-то ладно, сын страху натерпится. — С ним-то что, ни одного зверя видел. — Кто знает? Если медведь там — добра не жди… Охотники смолкли. Над рекой нависла тишина. Непроглядная тьма, безмолвная река, безмолвная земля. Ни звука, ни шороха. Когда отец находился рядом, сын не испытывал страха. Сейчас, невольно съежившись, он впервые почувствовал, как тяжелы темнота и тишина. Эта же тяжесть, видимо, давила и на других охотников на середине реки. Будто вечность прошла. Наконец кто-то не выдержал и крикнул в сторону луканища: — Ты… живой?! — Эхо глухо отозвалось в прибрежной тайге. Спустя несколько мгновений из темноты пришли слова Стреляющего Глухарей: — Только до лука добрался. Выстрелил! — Иди обратно. Утром отыщем! — крикнул старейший. — Сейчас. Нитку нащупал, натянута. Может, далеко не ушел, тут свалился. — Вернись, если жить хочешь! — приказал старейший. — Может быть, там не один зверь! Остальные ждут, притаились!.. Только деревья повторили: «при-та-и-лись»! Больше ни звука! Охотники тоже притихли, будто съежились и растворились в черноте ночи. Кто-то нервно кашлянул — и опять тишина. Сын знал, медведь редко ходит один, особенно осенью. Обычно живут семейством — медведица с детенышами и отец-медведь. Если самострел поранит одного, остальные располагаются недалеко в кустах, чтобы не дать его в обиду. Такой вот зверь — медведь. Тут один из охотников протяжно так выдохнул в сторону луканища: — Ты-ты-ы-и… — и смолк, будто воздуха не хватило. — Тут, нашел! — донеслось из темноты. В обласке кто-то шумно вздохнул. — Нашел, — шли слова из темноты. — Нащупал. Шубу***. Не шевелится… Выходите. Теплый еще, до утра протухнет… — Там больше их нет, не притаились?! — невольно вырвалось у молодого охотника. — Не слышно ничего, — отвечал Стреляющий Глухарей. — Если был зверь, так, наверное, давно удрал. Он тоже побоится. Идите. Охотники вышли на берег, развели костер. А сын кипятил чай и, поглядывая на отца, думал, что пустые страхи, нагнанные темнотой, тишиной и невидимым зверем, теперь не должны вернуться к нему — он их однажды уже испытал. * Луканище — место у звериной тропы, где настораживают самострел. Удачливое луканище переходит от поколения к поколению и имеет свое название. ** Охотничий нож. В деревянных или костяных ножнах постоянно висит на правом боку на поясе, у левши — на левом. *** Шуба — так называют шкуру медведя, шерсть.