Оленуха Машка! Ты пришла в табун Иттека, беглая, лобастая, не пришла, а словно упала, как снежинка. С тех пор прошло много лет. Во втором стаде у бригадира Иттека доброе потомство от тебя: красивые, сильные оленухи и хоры. Ты стала вожаком стада, водила его и знала все тропы. Если, бывало, отставал табунчик от основного стада, ты приводила его на место стоянки. Однажды, в феврале, во время браковки, зоотехник сказал: — Старая, пора на мясо! И, словно, предчувствуя беду, ты не поддалась на кольцо аркана-чаута. Тогда зоотехник, оставив чаут, взял «мелкашку» и погнался за тобой. А ты ушла в тундру на много дней. И никто из пастухов не стал догонять тебя, ибо знали и ценили они тебя. В марте ты вернулась в свой родной табун н повела его как прежде. В тот год ты родила (пастухи не говорят — телиться, говорят — родить) мертвого олененка, такого же белого, как сама. С черной звездой на лбу. Это был твой последний каюю, Машка. Ты не вставала два дня. Из глаз твоих катились крупные слезы. Рядом с тобой был Иттек — бригадир, он тоже плакал... Потом Иттек попросил своего сына Туликова принести родовой бубен. На вершине Киттэпа, словно корявые кустарники, разбрелись олени. Горел костер. Гудел бубен. И была песня о тебе, Машка, белая оленуха. Её пел Иттек, Когда оленуха рожала своего последнего олененка, дедушка Иттек поручил своему племяннику Яйлеткану и внуку Омке небольшое стадо в сто оленей и столько же каюю оленят. Они спускались с вершин Киттэпа. На вершине жаркие дни сменились сильными и холодными ветрами. Суровый Киттэп бросал со своих трех вершин колкий, как песок, снег. Временами лил короткий дождь. Киттэп надел на себя ледяной панпирь. И это в мае. Четыре дня дул ветер с Охотского моря — курил. Он нес мокрый снег, который подтаивал и тут же стыл на одежде. Вскоре все стадо покинуло вершину. Там оставалась одна оленуха Машка. — Раз живет пятый день после операции, значит, долго ещё будет жить,— рассудили молодые пастухи,— скоро, совсем скоро догонит основное стадо! Суровый Кнттэп после пург был изумителен. Его вершины серебрились. На них не было вестников весны— проталии. Он был весь в снегу. И вот теперь Иттек держит в руках холодный рог вожака. Мамушка Еталпын удивилась скорому возращению мужа н произнесла: — О! Экке-кун? Иттек сел у очага, жилистыми руками обхватив колени: недоброе чувствовал он. Мамушка, робкая, всю жизнь прошагавшая с мужем по тундре, присела возле него на корточках и тоже уставилась на очаг. По их суровым старческим лицам бегали лучи от вечернего костра. Костер читал их горе. Еталпын знала и другое: старик всегда, когда ему становилось невмоготу, много думает о сыне, о племяннике, о внуке, о людях тундры — пастухах, о богатстве народа — оленях. Плохо сыну — плохо старику. И в трудную минуту он, как опытный оленевод, снова рвется в бригаду: таков закон тундры, всей нашей жизни. Дедушка знает жизнь. Он дорожит ею ради счастья своих сыновей и внуков. В этом он видит смысл всей своей жизни. Вечером пришел из табуна племянник Яйлеткан и рассказал дедушке о ночной трагедии в стаде сына. И дедушка заторопился к сыну. Там нужен совет старшего. И долго будет смотреть ему вслед мамушка Еталпын, очень дорогой для него человек