Хорошо с дедушкой внуку Омке. Совсем нестрашно. Подарил ему дедушка настоящего ездового оленя, ручного, тихого и сильного. А самое главное: его совсем не надо пасти. — Далеко не уйдет твой ездовой. Любит корм кушать! — Дедушка пригоршнями насыпает на чистый снег комбикорм, мешает его со снегом.— Такую кашу делай, олень быстро бегать будет! Месяц молочных важенок в полном разгаре. Ожила тундра. Куропатки-модницы разукрасили брови, хохочут от радости. Зайчишки-трусишки и те до того осмелели, что даже днем стали устраивать свои свадебные пиры. Не страшен им ни серый волк Злой Энхив, ни лиса-крестовка. А у лисы свои мысли в голове. Слабых оленят повадилась таскать. Но у Омке есть настоящее ружье-мелкашка. Пусть попробует лиса подойти к небольшому стаду в сто оленей и столько же оленят. У Омке глаз меткий. В долинах гор, у подножия Киттэпа, когда северное яркое солнце щедро делилось своим теплом с землей, маленькие ручейки превращались в бурливые и шумные речушки, а карликовые березки, опьяненные снеговой влагой, угощали своими почками куропаток. Тундра стала походить на большую пеструю шкуру оленя — это проталины повыныривали из-под снсга. Проснулся и косолапый от долгой спячки. Потянулся, рявкнул и не спеша пошел своей знакомой тропой к морю. Там ракушки и водоросли, глядишь, и глупая нерпа подвернется... Остановился медведь. Пахло жильем. Где-то лаяли собаки, слышался топот оленьих копыт. Над леском, куда шел медведь, кружились вороны. Было раннее утро. Рассердился косолапый да как заревет: — Кто посмел нарушить закон тундры? Кто занял мою тропу? Сонная куропатка с хохотом покатилась по насту и нырнула в кедровый стланик, зайчишки — врассыпную. Громче залаяла собака. Забеспокоились олени, побежали по крепкому насту, уводя за собой маленьких оленят. В эту минуту возьми да родись маленький, с белой звездочкой олененок. Испуганная мама, стройная, белая олевуха — дочь Машки, остановилась, услышав зов малыша. Но что это? Белозвездный попал в беду. Он провалился в лунку. Одна головка с белой звездой торчит, большие синие глаза наполнены испугом, а длинные уши торчком. Он звал свою маму. Оленуха не испугалась, подошла к малышу, нежно поцеловала его в щечки, носик, длинные уши и большие, синие, как весеннее небо, глаза, позвала за собой. Она радовалась олененку. Но малыш не притронулся к ее мягкому, полному молока вымени. Он звал мать на помощь: снежная лунка держала его. В эту пору маленький Омке на своем сильном ездовом олене объезжал стадо. Забеспокоился ездовой, зафырчал и побежал резвее. За поворотом, недалеко от реки Рассошиной, Омке увидел след медведя. Он остановил нарту, посмотрел на след. — Совсем недавно прошел! — как опытный охотник, рассуждал Омке.— Даже тундровая вода в следу не замерзла! Наверно, мимо стада прошел! Он быстро погнал ездового в сторону удаляющегося стада. Оленн были довольно далеко. Только молодая оленуха кружилась на одном месте. Это хорошо заметил Омка. Он взял бинокль и стал наблюдать за оленухой. Она кружилась, била по снегу копытами сердито глядела по сторонам. Омка увидел, что из-под снега торчит головка каюю. — В беду попавший! — крикнул он и погнал ездового к олененку. Олененок совсем замерзал. Глаза его стали не живыми, а стеклянными, он уже совсем не двигался. Омке выхватил из ножен нож, осторожно раскрошил кромку наста вокруг попавшего в беду каюю, камлейкой обтер его. Сейчас я тебя согрею, потом отдам твоей мамушке! — рассуждал Омке, подражая дедушке Иттеку. Оленуха, отбежав в сторону, с любопытством стала наблюдать за непрошеным гостем. Она очень лорошо знала хозяина Иттека, могла по первому его зову прийти к месту стоянки, смело брала с его рук лакомый кусочек юколки или нерпичьего жира. Чутьем она угадывала, что маленький человечек чем-то похож на Иттека. От него даже запах кострища исходил такой же. Но голос был другим, звонким, не властным. Маленький пастух встал, держа олененка на руках, и направился к ней. Оленуха покосилась, отбежала метров на двадцать, остановилась. — Куда же ты, глупая! Я ведь спас твоего каюю, согрел его! — Омке сделал шаг.— Он твой! Возьми! Оленуху пугал его тонкий звенящий голос. Она побежала по кругу, не упуская из виду олененка и маленького пастуха. Омке не на шутку испугался. Ведь он видел, что оленуха ласкала малыша, значит, она точно знает, что малыш ее, почему же не берет? Омке вернулся к аргизе, положил олененка на нарту: — Немножко отдохнем, потом все равно отдадим ей каюю! Ишь ты, какая гордая! — рассуждал Омке, обращаясь то к ездовому, то к оленухе, которая, как ему казалось, совсем не хочет признать своего теленка. Отдохнув, он снова стал гоняться за оленухой, предлагая ей каюю. Оленуха-мама все дальше и дальше уходила в тундру, словно заманивая Омке. В это время где-то послышался лай Цока — лайки дедушки Иттека. — Дедушка едет! Дедушка едет! — Омке погрозил оленухе кулаком.— Сейчас мы тебя все равно заставим взять малыша! Если сама не возьмешь, чаутом заарканим, тогда будешь знать! — Ой, какой хороший пастух в бригаде работает! Ой, какой пастух! Наверное, все сто процентов сохранности каюю будут! — Дедушка сделал вид, что только увидел Омке с олененком в руках, но сам давно наблюдал за ним: «Надо директору написать: настоящим пастухом растет сын Туликова, внук Иттека!» — Дедушка! Почему она не берет своего олененка? Я устал уже бегать за ней! — Омке опустился на аргизу дедушки. — Зачем бегать! Пускай сам каюю бегает! Ты пока совсем молодой пастух, совсем ей незнакомый. Тебя боится! Правда, ты сильно добрый пастух. Или сто процснтов сохраним каюю, или совсем все потеряем. Положи каюю на снег, сама возьмет. Омкс послушался деда, положил олененка на снег, а сам отошел в сторонку. Оленуха-мама радостно подбежала белозвездному, поцеловала его в носик, щечки. отбежала с ним на пригорок и стала кормить его. — Вот так и надо! Это хорошо! - Дедушка обнял внука. — Ты настоящим оленеводом будешь. Настоящим! Только настоящий оленевод может как ветер, гнать горе от оленей и тундры. Это хорошо!